«Левка, тебе там подарок! Там наши пришли!»: пронзительные воспоминания детей об окончании Сталинградской битвы

«Весна… Можем ли мы так далеко загадывать? – думаю я, глядя на качающийся над головой мешочек с семенами. – Будем ли завтра живы – неизвестно». Такие мысли во время Сталинградской битвы терзали не только взрослых и обожженных жизнью людей. Думать о завтрашнем дне, планировать его наперед и мечтать о чем-то, кроме скорейшего завершения войны, в те времена боялись даже дети. В свои 4, 7, 10 или 12 лет им пришлось привыкать к реальности, к которой, кажется, привыкнуть просто невозможно. Об ужасах войны и дне, которого каждый из них ждал с отнюдь не детским предвкушением, - в материале ИА «Высота 102».

Лев Тырин: «Я не смог идти любоваться своим подарком»

- Утром 31 декабря тетя Клава подошла ко мне, укутанному с головы до пят чем было, и сказала: «Левка, у тебя сегодня день рождения, тебе стукнуло, непослушнику, пять лет», - вспомнит после известный волгоградский художник Лев Тырин, встретивший битву на Волге четырехлетним мальчишкой, а после отразивший свои воспоминания в пронзительных картинах. – Не был я хорошо воспитан и даже не поблагодарил тетку Клаву за поздравления. Она взяла большую алюминиевую кастрюлю, чтобы набрать чистого снега и вскипятить с какой-нибудь травой. Взглянула на противоположный гребень оврага и ахнула, хотела вскрикнуть от перехватившей ее радости, восторга, но спазмы сдавили ее горло. Она так и села на снег. На противоположной стороне оврага, на его гребне, стояли танки, выкрашенные в белый цвет, с красными звездами на башнях. Наши пришли! Тетка Клава влетела в землянку, бросила кастрюлю на земляной пол. Кричит: «Левка, Левка! Чертяка безногий, тебе там подарок! Там наши пришли!!!». Все женщины выскочили смотреть на танки. Я же идти любоваться своим подарком не смог.

Осознание того, что врезавшаяся в их детство война хотя и не завершилась, но все-таки ушла из их родного города, к жителям Сталинграда пришло не сразу. Уж слишком живыми были воспоминания о страшных серых днях, которые, по ощущениям, тянулись целую вечность.

- За столом сидели немецкие офицеры. Один офицер при нашем появлении заулыбался, как добрым старым знакомым. На чисто русском языке сказал: «Ребята, долго, вероятно, шли, проголодались. По русскому обычаю просим к столу». Угостили нас горячим кофе с мармеладом. Разговор офицер повел издалека: о маме, о папе, где жили, где сейчас живете, к какому дяденьке мы должны прийти и где этот дяденька. Наш рассказ его не удовлетворил. Офицер перешел на угрозы и крик. Затем, связав нам руки и подвесив на стволе танка, нас отлупили. При первых же ударах плетки от своего крика я охрип, потерял голос и больше ничего не мог рассказать. Офицер ткнул в меня пальцем, сказал, что я - дитя неразумное и меня взяли для прикрытия. А Юрка - опытный разведчик- партизан. Такой ерунды наплел, а главного партизана, их главного врага, не выдал. Всхлипывая, Юрка оделся сам, одел и меня. Стоящему рядом солдату офицер сказал, указав на нас, уже знакомое «Вэк!». Солдат, поправив винтовку на плече, сказал нам «Шнель!» и повел нас к этому злополучному оврагу. Достал губную гармошку, играя, повел нас по краю оврага. Затем игра прекратилась, и он стал снимать винтовку с плеча. Юрка шепчет: «Левка, прыгай в овраг, в нас сейчас стрелять будут». Видя мою нерешительность, он меня толкнул. Я полетел кубарем в овраг. Вскочили на дне оврага и опять побежали. Мы падали, опять вскакивали и бежали. Пули летели со зловещим свистом где-то рядом. Немецкий солдат решил, что мы ранены и умрем мучительной смертью. Может, он вспомнил своих детей и не побежал нас добивать… - рассказывал Лев Тырин.

Анна Араицкая: «Хочется мстить за папу, за раненную землю, за раздавленную мою молодость…»

О своей боли жившие в Сталинграде дети и подростки нередко говорили в дневниках. Каждая из этих коротких записей становилась личной хроникой войны, впитавшей в себя все их страхи и боль.

- Папа, как и всегда утром, приготовлялся идти развести костер, чтобы сварить манной каши. В это время прибежали два Вити и впервые нарушили эту мертвую тишину, перекинувшись несколькими короткими фразами. Витя и «Пачик» ушли. А папа в это время открыл крышку окопа и крикнул соседу: «Шура, выходи, вы жив…» - на этом недосказанном слове и оборвалась его жизнь, - написала в своей тетради 16-летняя жительница Сталинграда Аня Араицкая. - Раздался выстрел, а скорее какой-то щелчок – и папа стал медленно оседать на ступеньки окопа. Все произошло в какой-то миг как далекий сон, я все слышала сквозь утреннюю дрему, а когда раздался щелчок-выстрел, я открыла глаза, и первое, что я увидела – оседающего, беспомощного и всего в крови папу. Мама стояла как завороженная в этот момент и смотрела на него, неспособная двинуться с места. Я подбежала к нему первая, так как сидела крайняя в окопе, но было уже поздно. Папа был мертв, хотя пульс и сердце еще бились, а кровь лилась «ключом» из его правого виска…Много погибло людей в этот день, самый первый погиб наш папа. Погибли наши соседи Вера и Евдокия Павловна Соснины. Здесь же, рядом с окопом, было много убитых бойцов.

Уехав из города незадолго до окончания Сталинградской битвы, девушка ждала главной новости. А, наконец, дождавшись, еще долго не могла справиться с эмоциями.

- Ура, ура, ура! Освободили Сталинград. Немцы полностью уничтожены, и идут длинные вереницы пленных. Противно на них смотреть. Идут обмороженные, полураздетые, сопливые. Гады проклятые, а кто вас сюда звал? Так бы и побить их всех. Хочется мстить за папу, за раненную землю, за раздавленную мою молодость. В огне пожара протекают мои юные годы, без радости и счастья. Мы- голодные и холодные. Разутые и раздетые.

Увы, но с окончанием Сталинградской битвы долгожданная тишина пришла далеко не во все сталинградские семьи. Не успев насладиться вестью из родного города, спустя несколько недель Аня Араицкая провожала в армию младшего брата. Сталинградка писала о том, как надеется на встречу с 17-летним мальчишкой. Но увидеться вновь им было не суждено.

- 26 февраля 1943-го. Какое горе, опять у нас слезы. Вчера проводили Витю в армию. Ему же 17 лет! Все и всех поглощает проклятая война. Сколько уже погибло людей? Погиб папа, может, и Саша погиб уже, мы ничего не знаем, где он и что с ним. Неужели и Витя будет на фронте? Увидимся ли мы с ним? Фактически он уже давно на передовой, сколько он тушил бомб еще в Сталинграде? Сколько раз под страшной бомбежкой и обстрелом тушил пожары? Какая нам выпала тяжелая доля…

Людмила Овчинникова: «Мы живы! Ох, неужели мы живы?»

В живых, случившихся будто вчера, кадрах воспоминания о Сталинградской битве сохранила и Людмила Овчинникова, встретившая ее двенадцатилетней девочкой.

- В кинотеатрах города шли кинофильмы: «Волга-Волга», «Дети капитана Гранта», «Александр Невский». От пекарни, трубы которой торчат вровень с тополями, тянуло теплым, сытным духом. В эти минуты все вокруг казалось еще надежным и незыблемым. Собираю под грушей старые листья. Укладываю между страницами старого учебника. Из окон кухни доносится плеск воды и шипение керосинки. Мама готовит ужин. Меня снова охватывает ощущение покоя и защищенности… - следующее воспоминание, которое Людмила Овчинникова оставит в своей книге, разбивает жизнь на до и после. - Нас бомбят. В секунду, которая длится бесконечно долго, нарастает звук, пронзительный и дикий. Он сразу заполняет все вокруг. Бомба летит к земле. «Неужели это конец?» - успеваю подумать с каким-то удивлением. Мне не страшно. Непонятно. Лежу на земле. Звук придавил меня ко дну. Болит в ушах. Стучит в голове: «Мы живы? Неужели живы?». Снова не страх и не радость, а только удивление. Кругом полно осыпавшейся земли. Песок во рту и на лице.

После пережитых событий такая желанная новость о победе в Сталинграде воспринималась жителями особенно остро. Радость, надеждой на которую горожане жили все предыдущие месяцы, притупляло разве что ощущения потерянности и неустроенности.

- Мы жили на огромном пепелище. От домов вокруг остались только обугленные печи. И чувство безысходной тоски не покидало меня: «Как мы будем жить?» Перед уходом из города бойцы полевой кухни оставили нам брикеты каши и полмешка муки. Но эти запасы таяли. Простуженные мама и 4-летняя сестренка лежали в углу, прижавшись друг к другу. Я топила печь и готовила еду, сама себе напоминая пещерного человека. Соседский мальчишка сказал, что в разрушенном цехе завода «Лазурь» под Мамаевым курганом выдают продукты. Вооружившись примятым немецким котелком и мешком, отправилась за едой. Под Мамаевым курганом, в руинах кирпичного здания, выдавали продукты без денег и продовольственных карточек. У нас их и не было. «У вас какая семья?» - спросила меня женщина в потертом овчинном тулупе. Я сказала, что трое. Хотя могла приврать, что десять – проверить это никак нельзя. Но я пионерка, нас учили быть честными. Она дала мне хлеба и американскую тушенку, насыпала муки, а в котелок - только представьте! - налила сгущенного молока. Я несла его и думала, только бы не разлить, ведь какая это ценность, как обрадуется сестренка. Сладкого мы не ели давно.

Жажда жизни, пробивавшаяся сквозь руины города, и попытки наладить быт в самых непростых условиях нередко впечатляли даже самих сталинградцев.

- Я прошла несколько шагов и вдруг на обугленном столбике увидела приклеенный листок, на котором было написано: "Дети с 1-го по 4-й класс приглашаются в школу». Был указан адрес, и я быстро нашла это место. Вернувшись домой, сказала: «Пойду в школу!». Мама удивилась: «Какая школа? Все школы сожжены и разбиты», - вспоминала свою долгожданную радость Людмила Овчинникова. – Наша учительницы Полина Тихоновна старалась отвлечь нас от тяжелых мыслей, подбирала нам для диктантов далекие от темы войны тексты. Ее мягкий голос, помню, ассоциировался у меня с шумом ветра в лесу, терпким запахом степных трав, блеском песка на волжском островке...В наш подвал постоянно доносились звуки взрывов. Это саперы очищали от мин железную дорогу. Никто из ребят, услышав взрывы, не отвлекался от занятий. Все дни войны в Сталинграде мы слышали взрывы и пострашнее, и поближе.

Фото Галины Егоровой, музея-заповедника "Сталинградская битва" и с сайта Госкаталог.рф